Айсылу Наиловна Галяутдинова, врач-психиатр
Москва
Aysylu N. Galyautdinova, PsychiatristMoscow
Ксения Константиновна Бортникова, ординатор, кафедра психиатрии и психосоматики
Москва
Ksenia K. Bortnikova, Resident, Psychiatry and Psychosomatics DepartmentMoscow
Валентина Александровна Седелкова, врач-психиатр, старший лаборант, кафедра психиатрии и наркологииМосква
Valentina A. Sedelkova, Psychiatrist, Laboratory Assistant, Psychiatry and Narcology DepartmentMoscow
Валерия Игоревна Закуражная, младший научный сотрудник, отдел шизофрении и других первично психотических расстройствМосква
Valeria I. Zakurazhnaya, Researcher, Department of schizophrenia and first attack of psychosis, Senior ResearcherMoscow
Анна Юрьевна Морозова, кандидат медицинских наук, руководитель отдела, отдел исследований шизофрении и других первично психотических расстройств, старший научный сотрудник, отдел фундментальной и прикладной нейробиологииМосква
Anna Yu. Morozova, Cand. Sci. (Med.), Head of Department, Department of schizophrenia and first attack of psychosis, Senior Researcher, Department of Fundamental and Applied NeuroscienceMoscow
Дмитрий Сергеевич Петелин, кандидат медицинских наук, врач-психиатр, психотерапевт, ассистент, кафедра психиатрии и психосоматикиМосква
Dmitry S. Petelin, Cand. Sci. (Med.), Assistant, Psychiatry and Psychosomatics DepartmentMoscow
Юлия Гулямовна Тихонова, доктор медицинских наук, профессор, кафедра психиатрии и наркологииМосква
Yulia G. Tihonova, Dr. Sci. (Med.), Professor, Psychiatry and Narcology DepartmentMoscow
Марина Аркадьевна Кинкулькина, доктор медицинских наук, профессор, член-корр. РАН, заведующая кафедрой, кафедра психиатрии и наркологииМосква
Marina A. Kinkul'kina, Dr. Sci. (Med.), Professor, Corresponding Member of RAS, Head of Department, Psychiatry and Narcology DepartmentMoscow
Беатриса Альбертовна Волель, доктор медицинских наук, профессор, директор, ведущий научный сотрудникМосква
Beatrisa A. Volel, Dr. Sci. (Med.), Professor, Director, Clinical Medicine Institute, Leading ResearcherMoscow
Обоснование: определение роли специфических средовых и личностных факторов в развитии депрессий неоднократно становилось предметом изучения, однако их значимость получала различную оценку. Цель исследования — изучить роль личностных и средовых факторов в формировании клинических типов депрессивных расстройств. Пациенты и методы: в исследование включены пациенты, проходившие лечение в клинике нервных болезней им. А.Я. Кожевникова, Клинике психиатрии им. С.С. Корсакова и Психиатрической клинической больнице №1 им. А.А. Алексеева в период с мая 2021 по апрель 2024 г. Верификацию диагноза и определение типа депрессивного расстройства осуществляли в ходе клинического интервью согласно диагностическим критериям депрессий в DSM-5 (меланхолический, тревожный, атипичный тип). Выраженность де- прессивных симптомов оценивалась с помощью шкалы депрессии Гамильтона (Hamilton Depression Rating Scale, HDRS). Для определения социально-демографических данных и особенностей раннего развития использовали данные анкетирования, которые дополняли данными психометрических методик. Анализ личностных характеристик пациентов проводили с применением Структурированного опросника личности (SCID-II, Personality Disorder Traits, SCID-II-PD). Результаты: Выборку из 120 пациентов (n = 120) разделили на три группы по типу депрессии: меланхолический (n = 40; 33%), тревожный (n = 44; 37%) и атипичный (n = 36; 30%). В группе пациентов с меланхолической депрессией чаще отмечены личностные акцентуации кластера А (шизоидный, шизотипический; n = 17; 43%) и С (избегающий, зависимый; n = 18; 45%), среди пациентов с тревожной депрессией — акцентуация кластера С (избегающий; n = 29; 66%), у пациентов с атипичной депрессией — акцентуация кластера B (гистрионный; n = 29; 81%). Установлена взаимосвязь между типом депрессии и показателями рейтинговой шкалы социальной адаптации Холмса–Рея (SRRS), (χ2 = 7,981, p = 0,018), количеством браков (χ2 = 7,530, p = 0,023), возрастом пациента, когда его семья стала неполной (χ2 = 8,193, p = 0,017), и числом собственных детей (χ2 = 4,818, p = 0,09). Выводы: личностные и средовые факторы играют значимую роль в формировании подтипов униполярной депрессии. Выявленные акцентуации личностных черт определяют особенности эмоциональных и поведенческих реакций пациентов при разных типах депрессии. Семейные факторы, такие как одинокое проживание, наличие детей и др., могут служить индикаторами при разработке наиболее эффективных стратегий терапевтического вмешательства и персонализированной поддержки пациентов с депрессивным расстройством.
Background: disclosure of specific environmental and personality factors of depression development was an object of many studies, but without consensus on their importance. The aim was to study the role of personality and environmental factors in the formation of subtypes of depressive disorders. Patients and Methods: the study made up in-patients treated from May 2021 to April 2024. Diagnostic verification and typology of depressive disorders were performed according to the DSM-5 diagnostic criteria (melancholic, anxious, atypical type). The severity of depressive symptoms was assessed using the Hamilton Depression Rating Scale (HDRS). Questionnaire data were used to determine socio-demographic data and features of early development. The SCID-II Personality Disorder Traits Structured Personality Questionnaire (SCID-II-PD) was used to analyse the personality characteristics of the patients. Results: a total of 120 patients (n = 120) were divided into three groups by type of depression: melancholic (n = 40; 33%), anxious (n = 44; 37%), and atypical (n = 36; 30%). In patients with melancholic depression, accentuations of cluster A (schizoid, schizotypal; n = 17; 43%) and C (avoidant, dependent; n = 18; 45%) more often prevailed, with anxious depression — accentuations of cluster C (avoidant; n = 29; 66%), with atypical depression — accentuations of cluster B (histrionic; n = 29; 81%). There was a correlation between type of depression and scores on the Holmes- Rahe Stress Scale (Social Readjustment Rating Scale, SRRS), (χ2 = 7.981, p = 0.018), number of marriages (χ2 = 7.530, p = 0.023), patient's age when their family became incomplete (χ2 = 8.193, p = 0.017), and the number of their own children (χ2 = 4.818, p = 0.09). Conclusion: the identified accentuations of personality traits highlight the specifics of patients' emotional and behavioural reactions depending on the subtype identified. Socio-demographic variables such as family structure and number of children, living alone, birth trauma and smoking have also been found to be associated with type of depressive disorder. These factors may serve as indicators for clinicians to develop more effective intervention and personalised support strategies for patients with depressive disorders.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.