Евгения Вадимовна Смирнова, аспирант, отдел транскультуральной психиатрии
Москва
Evgenia V. Smirnova, Postgraduated Student, Department of Transcultural Psychiatry
Moscow
Анна Григорьевна Алексеева, кандидат медицинских наук, старший научный сотрудник, отдел транскультуральной психиатрии
Москва
Anna G. Alekseeva, Cand. Sci. (Med.), Senior Researcher, Department of Transcultural Psychiatry
Moscow
Василий Глебович Каледа, доктор медицинских наук, профессор, заместитель директора Центра по научно-организационной деятельности, заведующий отделом юношеской психиатрии
Москва
Vasily G. Kaleda, Dr. Sci. (Med.), Professor, Deputy Director for Scientific and Organizational Activities, Head of the Department of Youth Psychiatry
Moscow
Юлия Александровна Чайка, доктор медицинских наук, директор; профессор, кафедра психиатрии, наркологии и психотерапии
Москва
Обоснование: сохраняется неопределенность в вопросе о том, является ли религиозность при депрессивно-бредовых состояниях исключительно патопластическим фактором или вариации ее видоизменения на разных этапах заболевания могут выступать самостоятельным прогностическим маркером. Цель исследования: изучить динамику религиозности на различных этапах течения эндогенных заболеваний с наличием религиозно-депрессивно-бредового синдрома (РДБС) в структуре психоза и обосновать ее дифференциально-диагностическое и прогностическое значение. Пациенты и методы: обследованы 104 пациента с эндогенными психическими заболеваниями (F31.5, F33.3, F25.1, F20.01, F20.0 по МКБ-10) с РДБС в структуре психоза. Выборку составили две группы: клиническая (n = 58) и клинико-катамнестическая (n = 46; средний срок катамнеза 12,24 ± 2,7 года). Выделено три типологических разновидности РДБС: I тип (с преобладанием конгруэнтного аффекту депрессивного бреда) — 22 (21,2%) случая, II тип (с острым чувственным бредом) — 36 (34,6%), III тип (с преобладанием синдрома Кандинского–Клерамбо) — 46 (44,2%) наблюдений. В клинической группе (n = 58) оценку религиозности на доманифестном этапе проводили клинико-анамнестическим методом с опорой на концепцию религиозной ориентации Г. Олпорта и многомерную модель C.Y. Glock. На этапе становления ремиссии и в период отдаленного катамнеза (n = 46) применяли шкалу центральности религиозности S. Huber (The Centrality of Religiosity Scale, CRS) и шкалу религиозного совладания K. Pargament. В работе применяли клинико-психопатологический, клинико-катамнестический, психометрический и статистический (χ2 , V Крамера) методы. Результаты: установлены типоспецифические закономерности динамики религиозности, тесно связанные с исходом заболевания на момент катамнеза. При I типе РДБС формировалась стабильная гармоничная гиперрелигиозность с протективной функцией (средний суммарный балл по CRS 4,1 [3,89; 4,37]). При II типе синдрома происходила разнонаправленная трансформация религиозного мировоззрения: в одних случаях ослабление религиозности (CRS 1-й подтип: 3,4 [3,33; 3,47]), в других — усиление (2-й подтип: 4,1 [4,0; 4,2] балла). При III типе РДБС патологическая «лоскутная» религиозность (CRS 4,48 [4,47; 4,6] балла) была спаяна с резидуальной психопатологической симптоматикой. Выявлена статистически значимая связь типа РДБС как с характером динамики религиозности (χ2 = 38,38; p < 0,001; V = 0,655), так и с исходом заболевания на момент катамнестического обследования (χ2 = 28,25; p < 0,001; V = 0,6). Заключение: религиозность при религиозно-депрессивно-бредовом синдроме выступает не только патопластическим фактором, определяющим фабулу психопатологических переживаний, но и может рассматриваться как клинически значимый показатель, ассоциированный с типом течения и исходом заболевания, что обосновывает необходимость дифференцированной терапевтической тактики.
Background: it remains unclear whether religiosity in depressive-delusional states represents exclusively a pathoplastic factor or whether the patterns of its changes at different stages of the disease constitute an independent prognostic marker. The Aim was to identi cate patterns of religiosity transformation at various stages of the course of endogenous disorders accompanied by religious-depressive-delusional syndrome (RDDS), and to substantiate their differential diagnostic and prognostic signi cance. Patients and Methods: a total of 104 patients with endogenous mental disorders (F31.5, F33.3, F25.1, F20.01, F20.0 on ICD-10) with clinical picture RDDS were included. There are two groups of patients: a clinical group (n = 58) and a follow-up group (n = 46; mean follow-up period 12.24 ± 2.7 years). Three typological variants of RDDS were identi ed: Type I (with predominance of affectcongruent depressive delusions) — 22 cases (21.2%), Type II (with acute sensory delusions) — 36 patients (34.6%). Type III (with predominance of Kandinsky–Clérambault syndrome) — 46 (44.2%) cases. Religiosity at the pre-manifest stage was assessed using the history analysis (n = 58) based on G. Allport's religious orientation concept and C.Y. Glock's multidimensional model. The Centrality of Religiosity Scale (CRS; S. Huber) and the Religious Coping Scale (K. Pargament) were applied in remission and follow-up stages (n = 46). Clinical-psychopathological, clinical-follow-up, psychometric, and statistical methods (χ2 , Cramér's V) were used. Results: type-speci c patterns of religiosity dynamics were closely associated with disease follow-up outcome. Stable harmonious hyperreligiosity with a protective function developed (mean CRS score 4.1 [3.89; 4.37]) in Type I. Bidirectional changes in religious worldview were observed in Type II: in some cases religiosity declined (CRS subtype 1: 3.4 [3.33; 3.47]), in others it intensi ed (subtype 2: 4.1 [4.0; 4.2]). Pathological “patchwork” religiosity was found in Type III (CRS 4.48 [4.47; 4.6]), intricately associated with residual productive symptomatology. A statistically signi cant association was established between RDDS type and both the pattern of religiosity dynamics (χ2 = 38.38; p < 0.001; V = 0.655) and follow-up outcome (χ2 = 28.25; p < 0.001; V = 0.6). Conclusion: religiosity in religious depressive-delusional syndrome represents not only a pathoplastic factor determining the content of psychopathological experiences, but may also be regarded as a clinically signi cant indicator associated with the type of disease course and outcome, which substantiates the necessity of differentiated therapeutic management.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.