Обоснование: поиск применимых в реальной клинической практике предикторов повторных госпитализаций остается в зоне интереса исследователей шизофрении. Прогностическое значение базовой антипсихотической терапии после выписки из стационара и ее взаимосвязь с длительностью заболевания остается малоизученной. Цель исследования: выявить факторы риска повторных госпитализаций у больных параноидной шизофренией с учетом длительности заболевания и базовой антипсихотической терапии, назначенной на момент выписки из психиатрического стационара. Пациенты и методы: методом сплошной выборки в исследование включены 163 больных параноидной шизофренией (женщин 42,3%; средний возраст 30,26 ± 7,05 года), выписанных после стационарного лечения. По данным медицинских карт учитывали антипсихотическую терапию на момент выписки из стационара в период с 2018 по 2024 г. Антипсихотики были разделены на препараты первого и второго поколений (АПП и АВП). Пациенты, принимавшие клозапин, были исключены из исследования. Произведен учет способ приема препаратов (пероральный или инъекции депо-форм). Все дозы препаратов конвертированы в стандартные суточные дозы (эквивалент 5 мг рисперидона по методике Defined daily dose, ВОЗ). Анализировали прогностическую значимость длительности заболевания. Риск повторных госпитализаций оценивали регрессией Кокса со смешанными эффектами. Результаты: средняя продолжительность наблюдения составила 3,87 [2,87; 4,08] лет. Средняя дозировка антипсихотика составила 1,20 [0,99; 1,67] суточных доз. В структуре лекарственных назначений АВП суммарно занимали 76,2%. На долю пролонгированных форм обоих поколений пришлось 18,1% назначений. С увеличением стандартной суточной дозы АВП во время одной госпитализации суммарно снижается риск повторной госпитализации (aHR = 0,24 (0,07; 0,83), p = 0,005). В рамках первого эпизода общий риск регоспитализации меньше относительно пациентов с хроническим течением заболевания (aHR = 0,49 (0,29; 0,82), p < 0,001). Для остальных комбинаций факторов «доза препарата — поколение антипсихотика — число госпитализаций» тренды не имеют однозначного вида. Заключение: при первом психотическом эпизоде риск регоспитализации вне зависимости от получаемой терапии снижен в 2,04 (1,22; 3,40) раза. При назначении пациентам антипсихотических препаратов второго поколения (кроме клозапина) в дозе, превышающей стандартную суточную дозу, риск регоспитализации снижается в 4,17 (1,20; 14,29) раза вне зависимости от давности заболевания.

Обоснование: биполярное аффективное расстройство (БАР) распространено при рассеянном склерозе (РС), однако лонгитюдные исследования предикторов его возникновения не проводились. Цель исследования: изучить значимость клинико-психопатологических, социально-демографических и клинико-функциональных предикторов развития БАР при РС. Пациенты и методы: с 2011 по 2014 г. на базе ГКБ №3 г. Иваново очно обследованы 750 пациентов с РС. В дальнейшем у 25 из них установлено БАР. Контрольную группу составили 25 пациентов с РС без формирования БАР. Период наблюдения каждого пациента составил 10 лет. Использованы следующие методики: шкала тревоги Спилбергера–Ханина, шкала депрессии Бека, шкала оценки астении (MFI-20), слуховой тест на сложение в заданном темпе (PASAT), Расширенная шкала нарушений жизнедеятельности (J.F. Kurtzke, EDSS), визуальная аналоговая шкала (ВАШ). Диагноз БАР устанавливали по критериям МКБ10. Для выявления предикторов использовался дисперсионный анализ с уравнениями множественной линейной регрессии. Результаты: разработана многофакторная модель предикторов развития БАР с высоким значением множественной корреляции (r = 0,80). Ключевые предикторы развития БАР включают обострения РС с ухудшением психического статуса, но без нарастания неврологической симптоматики; высокую скорость прогрессирования РС (0,74 балла по EDSS в год); высокую активность РС; повышенный уровень астении 58,2 ± 2,6 балла по шкале MFI-20 с ростом показателя на 4,2% в год; наличие очагов в белом перивентрикулярном веществе и в области левого полушария мозжечка. К статистически значимым предикторам с меньшим влиянием на развитие БАР отнесены многоочаговый дебют РС; высокая реактивная тревожность по шкале Спилбергера–Ханина 57,62 ± 2,34 с ростом показателя на 2,43% в год; когнитивные нарушения с увеличением показателя PASAT на 4,97% в год; увеличение площади очагов на 1,67% в год. Не являются предикторами БАР при РС: возраст дебюта РС, показатель инвалидизации по EDSS, тип течения РС, прием ПИТРС. Заключение: выявление предикторов БАР при РС позволит выделять пациентов с повышенной вероятностью развития расстройства и разрабатывать профилактические мероприятия. Предложенная модель предикторов развития БАР у больных РС может быть использована для персонифицированного прогнозирования развития БАР.

Обоснование: несуицидальное самоповреждающее поведение (НССП) у девушек-подростков рассматривается как клинически значимое проявление эмоциональной дезрегуляции, связанное с тревожностью, депрессией и нарушениями социальной адаптации. Значительные различия в тяжести, функциональной значимости и предикторах таких эпизодов затрудняют единый подход к диагностике и сопровождению подростков с НССП. Цель работы: выделение и описание клинико-социальных характеристик девушек-подростков с НССП и анализ их взаимосвязи с психоэмоциональными показателями. Пациенты и методы: в исследование включены 186 девушек, госпитализированных в возрасте 12–17 лет в «Специализированную психоневрологическую больницу» Краснодарского края в 2022–2024 гг. Наряду с клинической оценкой анамнеза и психического состояния использованы следующие инструментальные методики: опросник детской депрессии М. Ковач (Children's Depression Inventory, CDI), методика многомерной оценки детской тревожности (МОДТ), опросник социально-психологической адаптации К. Роджерса и Р. Даймонда (СПА), шкала причин самоповреждающего поведения (Н.А. Польская), шкала социальной поддержки детей и подростков CASSS (K. Malecki). Для анализа использовали иерархическую кластеризацию, метод «локтя» (Elbow method) и алгоритм K-средних. Статистическая обработка проведена в Python и Statistica. Результаты: выделены три устойчивых кластера: с низкой, умеренной и высокой частотой НССП. Пациенты с высокой интенсивностью НССП наносили тяжелые и множественными самоповреждениями. Психическое состояние этих пациенток характеризовалось высоким уровнем тревожности и депрессии, сниженной адаптацией и низким уровнем социальной поддержки. Кластер с умеренной выраженностью НССП отличали преобладание компульсивных форм НССП и средний уровень психологической уязвимости. Пациенты с низкой выраженностью НССП обнаружили благополучные показатели по всем шкалам. Получены значимые различия между пациентами трех кластеров по шкалам тревожности, депрессии, адаптации и социальной поддержки (p < 0,001). Заключение: кластерный подход позволил сформировать типовые психосоциальные профили девушек с НССП, что имеет практическую значимость для разработки дифференцированных и персонифицированных подходов к профилактике и терапии и программ психосоциальной помощи.

Обоснование: лептин и адипонектин, которые обладают нейротрофическими и иммуномодулирующими свойствами, рассматривают в качестве потенциальных звеньев между метаболическими нарушениями и расстройствами настроения. Однако данные об их уровне при депрессии остаются противоречивыми. Цель исследования: изучение связи уровня лептина и адипонектина с клиническими характеристиками рекуррентной и биполярной депрессии. Пациенты, группа контроля и методы: в кросс-секционном исследовании, проведенном на базе СПб ГБУЗ «Больница им. П.П. Кащенко» г. Санкт-Петербурга, участвовали 50 пациентов с депрессивным эпизодом (ДЭ) при расстройствах настроения и 35 лиц без психических расстройств. Использована шкала Монтгомери–Асберг для оценки депрессии. Уровень лептина и адипонектина в сыворотке крови определяли методом иммуноферментного анализа. Результаты: пациенты с расстройствами настроения с текущим ДЭ не отличались от здорового контроля по уровню лептина, но имели значимо более низкий уровень адипонектина. При прямом сравнении пациенты с текущим ДЭ при биполярной и рекуррентной депрессии не различались по уровню гормонов. У женщин с текущим ДЭ регистрировали более высокие уровни лептина и адипонектина по сравнению с мужчинами. В группе здорового контроля значимых различий между мужчинами и женщинами по уровню гормонов не выявлено. Уровень лептина был положительно связан с индексом массы тела и у пациентов с депрессией, и у лиц из группы здорового контроля. Уровень гормонов не был связан с возрастом дебюта аффективного расстройства, тяжестью депрессии, продолжительностью заболевания и текущего ДЭ. Выводы: выявлено снижение уровня адипонектина у пациентов с текущим ДЭ при расстройствах настроения, в то время как уровень лептина оставался неизменным. Наблюдаемые эффекты были независимы от нозологии и клинических характеристик депрессии, но различались у пациентов мужского и женского пола. Снижение уровня адипонектина ассоциировано с ДЭ при расстройствах настроения независимо от нозологии, в то время как уровень лептина в большей степени определяется физиологическими факторами. В будущих исследованиях необходимо учитывать половые особенности при изучении взаимосвязи между расстройствами настроения и метаболическими нарушениями.

Обоснование: аутоагрессивное поведение у лиц призывного возраста наиболее часто (до 90% эпизодов аутоагрессии) обусловлено расстройствами личности (РЛ). Однако в сравнении с психически здоровыми призывниками их особенности изучены недостаточно. Цель работы: систематизация вариантов аутоагрессивного поведения у лиц призывного возраста с РЛ для улучшения дифференциальной диагностики. Пациенты и методы: в психиатрическом стационаре обследованы 504 юноши призывного возраста (средний возраст 18,7 ± 1,7 года). Методы обследования включали клиническую оценку состояния и результаты использования патохарактерологического диагностического опросника (ПДО) А.Е. Личко и опросника ISAS E. Klonsky и соавт. Статистическая обработка включала сравнительный анализ по критерию Фишера и факторный анализ (p < 0,05). Результаты: аутоагрессивное поведение лиц призывного возраста, направленных на обследование в психиатрический стационар, обнаружено в 10,9% случаев. Наиболее часто аутоагрессивное поведение призывников представлено нанесением самопорезов: в 92,1% при РЛ и в 88,2% — у психически здоровых призывников, направленных на стационарное обследование по причине аутоагрессивного поведения (χ² 0,21, p = 0,50). Реже встречались эпизоды прижигания кожи — 15,8% и 11,8% (χ² 0,15, p = 0,53) соответственно; нанесение себе ударов твердыми предметами — 13,2% — только у лиц с РЛ (χ² 2,46, p = 0,14). Установлено, что при РЛ самоповреждения были более серьезными, впервые совершались в более раннем возрасте, чаще повторялись. Для разных типов РЛ выявлены специфичные клинические особенности и мотивы аутоагрессивного поведения. При эмоционально неустойчивом РЛ характерным аутоагрессивным действием было прижигание кожи, а мотивом — предотвращение суицида. Для лиц с зависимым типом РЛ свойственны мотивы мести и межличностного влияния, попытка скрыть самоповреждения, критическое отношение к аутоагрессии. Шизоидное РЛ оказалось ассоциировано с мотивами антидиссоциации, значимости и заботы о себе с нанесением единичных самопорезов. Лица с диссоциальным типом РЛ чаще наносили себе удары, а в качестве мотивов таких действий выступали опасения нарушения межличностных границ и автономии, а также тревожное беспокойство с мотивом суицидальных намерений. Заключение: систематизация вариантов аутоагрессивного поведения у лиц призывного возраста с РЛ в сравнении с психически здоровыми призывниками может быть использована при психиатрическом обследовании для выявления скрытых вариантов РЛ, а также для дифференциальной диагностики РЛ и уклоняющегося поведения призывников при негативном отношении к военной службе. Выявление и изучение особенностей аутоагрессивного поведения как маркера психических расстройств у лиц призывного возраста имеет значение для повышения качества комплектования воинских должностей и обеспечения национальной безопасности.

Обоснование: глазодвигательная дисфункция является одним из наиболее устойчивых и воспроизводимых маркеров шизофрении. Внимание исследователей в основном приковано к характеристикам макродвижений глаз при неврологических и психических расстройствах, тогда как особенности микродвижений глаз, в частности окулярного микротремора (ОМТ), генерируемого осцилляторами ствола мозга и мозжечка, мало изучены. Цель исследования: изучение потенциала ОМТ как маркера объективной оценки изменения функционального состояния пациентов с расстройствами шизофренического спектра. Пациенты, группа контроля и методы: в исследовании приняли участие 30 здоровых испытуемых, 47 пациентов с диагнозом «параноидная шизофрения», 27 пациентов с диагнозом «шизотипическое расстройство» и 20 пациентов с шизоаффективным расстройством. Инструментальную фиксацию ОМТ проводили методом сверхзамедленной видеосъемки. Вычисляли средние значения частоты и амплитуды ОМТ, а также частотность попадания значений частоты ОМТ в интервалы 0–40 Гц, 40–50 Гц, 50–60 Гц, 60–70 Гц, 70–100 Гц, 100–110 Гц и среднюю амплитуду ОМТ в каждом частотном диапазоне. Результаты: пациенты отличались от группы здорового контроля снижением высокочастотной составляющей (70–110 Гц) в спектре ОМТ и одновременным увеличением доли низкочастотной составляющей части спектра ОМТ (40–50 Гц). Внутригрупповое сравнение (W-критерий) показателей частоты ОМТ на момент включения в исследование и спустя 8 недель терапии антипсихотиками показало, что значимые изменения были обнаружены только в группе больных шизофренией по средней частоте ОМТ и по частотности попадания частоты ОМТ в диапазоны 60–70 Гц и 70–100 Гц. Статистически значимые изменения амплитуды ОМТ в ходе терапии зарегистрированы также лишь в группе больных шизофренией и только в низкочастотной составляющей ОМТ. Средние значения амплитуды ОМТ были выше в группах пациентов, независимо от их состояния, по сравнению со значениями амплитуды ОМТ здорового контроля. Заключение: потенциал использования регистрации ОМТ для оценки динамики функционального состояния при расстройствах шизофренического спектра восполняет недостающую информацию о нейрофизиологических механизмах заболевания и может служить инструментом дифференциальной диагностики и оценки динамики состояния.

Обоснование: проведение исследования обусловлено высокой распространенностью депрессивных расстройств и растущим интересом клиницистов и психологов к значимости интернет-мемов суицидально-депрессивной (СД) тематики как фактора суицидального риска и потенциального копинг-ресурса. Немногочисленные эмпирические исследования в этой области проведены в онлайн-формате с психометрической оценкой депрессии респондентов. Цель работы — изучение особенностей восприятия различных категорий СД-мемов на выборке психиатрических пациентов с диагностированным депрессивным синдромом. Пациенты, контрольная группа, методы: в исследовании участвовали 84 пациента ФГБНУ НЦПЗ с депрессивным синдромом (F31, F32, F33, F21 по МКБ-10) и 42 человека без диагностированных психических расстройств (контрольная группа). Методы: для оценки таких характеристик мемов СД-тематики, как забавность, понятность и аверсивность 38 интернет-мемов разделили на 4 группы: мемы СД-тематики с тремя типами кульминаций («идея суицида/депрессии», «негативное отношение к суициденту/человеку в депрессии», «альтернатива суициду/депрессии») и контрольные мемы (мемы общей тематики, не связанные с суицидом или депрессией). Использованы психометрические шкалы и опросники (BDI, BHS, PhoPhiKat, CHS, ISMI-9); авторские методики (оценка репрезентации суицида, оценка способности к генерации юмора); клиническое интервью. Результаты: клиническая группа продемонстрировала более низкие показатели понимания контрольных мемов (р = 0,001). Качественный анализ показал высокую сензитивность пациентов к СД-юмору — от полного неприятия до активного использования как копинга. В обеих группах мемы с кульминацией «альтернатива суициду/депрессии» оценивались как наименее смешные, а мемы «негативное отношение к суициденту/человеку в депрессии» — как наиболее неприятные. Обследованные депрессивные пациенты сохраняли способность к генерации юмора в стрессовых ситуациях, но реже ее использовали. Выводы: СД-мемы с различными типами кульминаций воспринимаются по-разному. Их использование интернет-пользователями в повседневном общении требует крайней осторожности из-за высокого риска негативных реакций. СД-юмор воспринимается как более допустимый, если он создается и распространяется людьми, имеющими личный опыт психических расстройств. Индикаторами тяжести депрессивной симптоматики могут являться как повышенная привлекательность, так и резкое неприятие СД-юмора.

Обоснование: соли лития занимают одну из фундаментальных позиций в протоколе лечения депрессий с различным этиопатогенезом. Наиболее часто используемый лития карбонат обладает большим количеством токсических эффектов, что обосновывает актуальность поиска менее токсичного препарата с анксиолитическими свойствами. С учетом множества позитивных эффектов, присущих непротеиногенной аминокислоте таурину, одним из новых и наиболее перспективных анксиолитиков может быть его литиевая соль. Вместе с тем специфическая активность лития таурата не изучалась при его хроническом введении. Цель работы: изучить влияние лития таурата на поведенческую активность и тревожность подопытных крыс при шестимесячном введении. Материалы и методы: 200 неинбредным крысам обоих полов интрагастрально, с помощью атравматичного зонда, 1 раз в сутки в течение 6 месяцев вводили водный раствор лития таурата в дозах 196 мг/кг (минимальная), 273 мг/кг (средняя), 350 мг/кг (максимальная), разведенный в 2 мл воды. Контролем служили крысы группы «плацебо», которым внутрижелудочно вводили эквиобъемное количество воды для инъекций, и интактные животные обоих полов. Поведенческую активность и тревожность крыс оценивали с использованием теста «Открытое поле». Результаты и выводы: лития таурат во всех дозировках устраняет половые различия в действии стресса длительного внутрижелудочного введения зонда.

Обоснование: дистимия, также известная как персистирующее депрессивное расстройство (Persistent Depressive Disorder по DSM-5), представляет собой хроническую форму депрессии с менее выраженной, чем при большой депрессии, но стойкой симптоматикой. У детей и подростков дистимия часто протекает скрытно, маскируясь под черты характера, поведенческие особенности или соматические жалобы, что затрудняет своевременную диагностику и лечение. Цель обзора: систематизация имеющихся в научных публикациях данных о дистимии у детей и подростков, включая эпидемиологические характеристики, диагностические критерии, клинические проявления, коморбидные состояния, а также современные подходы к лечению. Материал и методы: поиск источников производился по базам данных Elibrary.ru, PubMed, Scopus, PsychINFO, MedLine и Google Scholar с использованием ключевых слов: «дистимия»; «большое депрессивное расстройство»; «дети и подростки», «персистирующее депрессивное расстройство», «коморбидность». В отбор включались статьи, опубликованные на русском и английском языках с 1984 по 2025 г. Просмотрено 464, отобрано 232 и проанализировано 72 источника. Обсуждение: установлено, что по данным эпидемиологических исследований дистимия (или персистирующее депрессивное расстройство) на протяжении последних десятилетий демонстрирует устойчивые показатели распространенности в различных возрастных и демографических группах. Этиопатогенез дистимии в подростковом возрасте отличается сложностью и мультифакторностью. Авторы опубликованных работ обсуждают как биологические (генетические, нейрохимические, нейроэндокринные и иммунологические), так и психогенные факторы в генезе дистимии. Современные исследования свидетельствуют о том, что дистимия не является исключительно вариантом большой депрессии, а представляет собой самостоятельную форму аффективной патологии с особым патогенетическим профилем. Исследователи единодушно признают, что атипия депрессивных проявлений в детском и подростковом возрасте затрудняет дифференциальную диагностику между большой депрессией и дистимией. В структуре как большой депрессии, так и дистимии в качестве основных описаны такие нарушения, как сниженное настроение, потеря интереса к учебе, к повседневной жизни, проявления агрессии, аутоагрессии, суицидальные мысли, низкая мотивация к обучению. Авторы признают, что лечение дистимии недостаточно разработано. Многие пациенты не реагируют на лечение или продолжают обнаруживать остаточные симптомы после лечения. Заключение: проблематика дистимии в детско-подростковом возрасте представляет особую значимость как с клинической, так и с социальной точки зрения. Вопросы нозологии, систематики, диагностики и прогноза хронических депрессивных расстройств у детей и подростков по-прежнему остаются дискуссионными. Дистимия, несмотря на умеренную выраженность аффективной симптоматики, характеризуется продолжительным, изнуряющим течением, влияющим на эмоциональное развитие, когнитивные функции, школьную адаптацию и формирование личности в целом. Важными направлениями будущих исследований станут изучение различных путей развития дистимии и поиск лечения для конкретных этиопатогенетических подгрупп.

Обоснование: проблемы анестезиологического сопровождения пациентов с психическими расстройствами приобретают все большую клиническую значимость в связи с ростом числа хирургических вмешательств у данной категории больных. Фармакологические взаимодействия между психотропными средствами и анестетиками способны оказывать существенное влияние на глубину, продолжительность и безопасность анестезии. Эти аспекты требуют комплексного анализа с позиций современной психофармакологии и анестезиологии. Цель обзора: провести анализ современных исследований, посвященных взаимодействию психофармакологических препаратов с анестетиками, с акцентом на выявление клинически значимых закономерностей и потенциальных рисков в периоперационном периоде. Материал и методы: поиск зарубежных статей проводился в базах данных PsycINFO, PubMed, SciSpace с использованием поискового запроса по ключевым словам: «interactions», «side effects», «anesthesia», «psychopharmacology», «pharmacokinetics» в различных сочетаниях. Русскоязычные статьи были отобраны путем поиска в базе данных eLibrary.ru по ключевым словам: «взаимодействие», «анестетики», «анестезия», «психофармакология». Обсуждение: проведенный анализ современных исследований убедительно демонстрирует, что психофармакологические препараты способны значительно изменять действие анестетиков, создавая как новые терапевтические возможности, так и клинические риски. Исследователи акцентируют внимание на механизмах модификации фармакокинетики путем модуляции активности изоферментов цитохрома P450 и существенных изменениях в нейромедиаторных системах ЦНС. Особого внимания требуют взаимодействия, обладающие высоким риском чрезмерной седации, опасности серотонинового синдрома, а также кардиотоксических эффектов. Заключение: изучение и учет взаимодействий между психофармакологическими препаратами и анестетиками не только повышают безопасность анестезии, но и способствуют улучшению качества медицинской помощи, что особенно важно для уязвимой группы психиатрических пациентов. Дальнейшие исследования в этом направлении позволят разработать еще более точные алгоритмы персонализированного подхода в периоперационном периоде.

Обоснование: проблема патопсихологической диагностики нарушений мышления на материале методик «Классификация предметов» и «Исключение предметов» («Четвертый лишний») состоит в противоречивой интерпретации результатов. Недостаточно четкая разработанность стандартных ответов может снижать надежность диагностических выводов. Цель обзорной статьи: критически проанализировать выявленные проблемы и предложить усовершенствованную систему интерпретации, обеспечивающую более объективную оценку и возможность эмпирической проверки. Материал и методы: обзор научных публикаций (статьи, методические руководства, монографии). Обсуждение: были выделены два ключевых ограничения методик: (1) противоречивость интерпретационных критериев, обусловленная нечеткостью терминологии, и (2) недостаток эмпирических данных о стандартных (нормативных) и патологических ответах, связанный с преобладанием качественного анализа в отечественной традиции. В качестве основы для эмпирического исследования разработана наиболее полная на данный момент типология ответов, сохраняющая традиционную теоретическую рамку патопсихологического понимания мышления. Типология основана на положении развития значения слова в онтогенезе (А.Р. Лурия). Заключение: сведение к минимуму существующих расхождений в интерпретации результатов выполнения методик, направленных на классификацию предметов, послужит улучшению возможностей диагностики расстройств мышления патопсихологическими методами.

Обоснование: лечебное питание является одним из важных компонентов комплексного лечения психиатрических больных, индивидуализация которого у лиц старших возрастов требует особых знаний геронтодиетологии. Научно обоснованные представления об особенностях питания при психических расстройствах у лиц пожилого и старческого возраста разработаны недостаточно. Цель: обосновать необходимость дифференцированного подхода к лечебному питанию в гериатрической психиатрии. Обсуждение: обобщение патогенетических концепций геронтопсихиатрических заболеваний в аспекте нутрициологии позднего возраста имеет научную и практическую значимость. Дегенеративный (инволюционный) и сосудистый генез, а также сочетанный (сосудисто-дегенеративный) патогенез формируют различные по тяжести и скорости прогрессирования органические поражения головного мозга. Именно поэтому особенности течения психических заболеваний влияют на многие метаболические процессы в организме лиц старших возрастов. Исследования показали, что у 25–90% пациентов старших возрастов, госпитализируемых в психиатрические стационары, отмечается развитие мышечной гипотрофии, около 50% страдают белково-энергетической недостаточностью, гиповитаминозами, чаще всего по причине недоедания. Лечебное питание психиатрических больных как в государственных, так и в частных медицинских учреждениях России обеспечивается согласно приказам Минздрава с использованием унифицированной номенклатуры диет (система стандартных диет). Непосредственная задача ухода за пожилыми пациентами состоит в том, чтобы осуществить подбор пищевого рациона, компенсирующего своим питательным составом метаболические дефициты и инволюционные обменные нарушения в позднем возрасте, а также пищевые расстройства, связанные с влиянием психотропной фармакотерапии. Заключение: составление видов рациона при разной патологии и в каждом конкретном клиническом случае зависит от особенностей течения заболевания, его стадии и патогенеза, состояния метаболических процессов организма и пищевых расстройства, связанных с влиянием психотропной фармакотерапии. Методология разработки дифференцированной диеты при разной психической патологии позднего возраста требует дальнейшего рассмотрения в соотнесении с достижениями геронтологии и геронтопсихиатрии в понимании этиопатогенеза, проблем коморбидности и лекарственного взаимодействия.